Эксперимент

Читать отрывок бесплатно

Глава 1. Вечер абсурда

Ударения: Теонóрис, Антáри, Дриéнна, дриéнны

Теонорис осмотрелся: обычная жилая комната, стол, пара кресел рядом… Неужто тут предусмотрены гости? Впрочем, Завлаб может и лично явиться для разговора, несмотря на технические возможности связи. Санузел и кровать в алькове с зелеными индикаторами, маркирующими зону, свободную от любого наблюдения или прослушки. «Ну, базовые права человека вроде как соблюдены: кусочек обязательной приватности на месте», — внутри Теонориса это прозвучало с некоторой самоиронией. Он никогда не нарушал закон и не оказывался под стражей. Впрочем, разве это такая уж неожиданность сейчас? Копая под Завлаба, можно было предполагать подобное и даже стоило быть готовым. Но не так быстро, пожалуй…

Вечером, когда он уже собирался уходить домой, к нему в кабинет зашли двое сотрудников службы безопасности института. Все было как положено: ордер, код, по которому можно было проверить его законность и основания на сайте госреестра. Впрочем, Теонорис сразу все понял, и проверять не было особой нужды: при хорошей связи Завлаб мог организовать ордер с Дриенны за пару часов.

Несмотря на изрядную требовательность их мира к соблюдению законности, полномочия Завлаба оказались расширенными до предела возможного: фактически он являлся абсолютной властью в Колонии, совмещая должности научного руководителя и административного директора. Осознанно или нет, но это поддерживалось и с Дриенны. Выходит, всех все устраивало?

И Теонориса этот пункт в рабочем контракте поначалу не смутил, хотя такая единоличная власть редко встречается в их мире. Как говорили, «так исторически сложилось в Колонии»… Когда? Весь эксперимент существует более трех десятков тысяч лет. Когда это началось и в какой момент все перестали сомневаться в разумности подобного? Впрочем, считалось, что все предшественники Завлаба вроде как справлялись.

Конечно, Теонорис из принципа открыл портал госреестра, пробежал глазами ордер: административное задержание на максимальные трое суток, основание — подозрения в утечке секретных сведений, предполагаемое нарушение контракта в части безопасности… Завлаб приложил туда логи, требовавшие проверки, и хотя не факт, что, покопавшись в них, можно будет найти реальные доказательства, оспаривать сам арест сейчас совершенно бессмысленно — он был оформлен в соответствии с законом.

Теонорис бегло прочел все остальные ключевые пункты: «Если в процессе расследования сведения не подтвердятся, то гражданин имеет право…» Если не подтвердятся — выплатят компенсацию за моральный ущерб, причиненные неудобства и проведенные под арестом трое суток, как обычно и бывает в юридической практике Дриенны. Но сейчас это виделось слабым утешением. Да и дойдет ли вообще дело до того? У Теонориса нехорошо засосало под ложечкой, хотя в самые крайние варианты ему по-прежнему не верилось. Пока.

— Надеемся, вы проявите благоразумие и проследуете с нами без… эксцессов! — мягко и вежливо сказал один из служащих, хотя понятно было, что в случае сопротивления Теонориса быстро вырубят законными средствами и наденут наручники. На этот случай у СБшников на руках были перчатки: прикасаться к гражданину Дриенны голыми руками было разрешено только в крайнем случае. Впрочем, даже прикосновения в перчатках регламентировались довольно строго, и представители любой СБ вынуждены были в таких случаях фиксировать основания: частное пространство и максима «Твое тело — твое дело» действительно имели серьезный вес в картине мира дриеннов, что отражалось в юридической практике.

Теонорис вздохнул и встал из-за стола: сопротивляться и тянуть время не было сейчас никакого смысла, как и привлекать лишнее внимание к себе. Да и куда бежать, даже если вообразить подобное? Кругом горы, дикая природа. Ну, положим, выжить в ней можно попытаться, но без связи их дело потеряет всякий смысл, они об этом не раз говорили…

Они… Еще в тот момент, когда Теонорис увидел в дверях СБшников, внутри мелькнуло: Антари — его тоже закроют. Пожалуй, Теонорису было даже сложнее представить в такой ситуации Антари, чем себя самого. «А если он все же будет сопротивляться? Но какой смысл?» Впрочем, Антари умел сопротивляться из принципа и был крайне придирчив к любой запятой в вопросах соблюдения прав и свобод граждан.

Несколько раз в жизни Антари обнаруживал в общественных местах прослушку и наблюдение там, где не было предупреждающих индикаторов, фиксировал нарушение легальными сканерами и подавал в суд. Во всех этих случаях ему присудили приличную компенсацию, но дело было не в деньгах — Антари достаточно зарабатывал. В таких ситуациях он шел на принцип: «Ненавижу, когда за мной следят без предупреждения, когда меня пытаются лишить выбора!» Свободолюбие в случае Антари определенно было весьма ярким и порой даже имело воинственный характер.

Теонорис попытался успокоить себя: в конце концов, Антари не только бунтарь по натуре, он прежде всего умнейший человек, они обдумывали такой разворот не раз… Вряд ли он решит, что устраивать скандал — благоразумно. «Лучше выслушать Завлаба в спокойной обстановке. А он обязательно сделает им предложение, раз узнал о том, что они накопали. Впрочем, что именно он узнал? Вот и станет ясно в ближайшее время», — подумал Теонорис.

Их прогулка по коридорам института выглядела так, будто СБшники сопровождали Теонориса по его же заявлению, и даже если бы им встретился кто-то из коллег, он, скорее всего, решил бы, что Теонорис сам привлек службу безопасности для решения каких-то своих вопросов. На первый взгляд, самая обычная деловая рутина. Но в это позднее время никто из коллег уже не попался.

В лифте один из служащих достал очки дополненной реальности и протянул Теонорису, впрочем, тому сразу стало ясно: в данном случае это очки урезанной реальности — не подключенные ни к какому устройству, они просто закроют ему весь обзор. Его догадка тут же подтвердилась.

— Для вашей же безопасности! Будет лучше, если пока вы останетесь в неведении о дальнейшем маршруте, — видимо, надеясь и дальше на благоразумие Теонориса, сотрудник СБ вежливо ожидал его действий.

Снова вздохнув, Теонорис надел очки, полностью лишившие его визуальных ориентиров. И правда, какой смысл спорить? Все равно его доставят в место… заключения? От этого слова Теонорису было не по себе, впрочем, это всего лишь слово. Пока. А на деле он всего лишь подождет в относительно комфортных условиях неизбежного разговора.

…Теонорис продолжал осматривать комнату. Прежде чем снять с него очки и открыть дверь, сотрудники СБ петляли с ним коридорами довольно долго, что уже не оставляло сомнений: здание НИИ Колонии было утоплено в скалу куда глубже, чем могло показаться снаружи и виделось большинству сотрудников даже изнутри. Конечно, они с Антари уже давно это знали, но оставался вопрос, насколько глубоко. Или все же его специально водили кругами? Но что бы это дало? Все равно без внятных ориентиров даже направление не вычислишь.

Теонорис подошел к окну, однако уже давно стемнело и рассмотреть что-то в кромешной ночи, к тому же при полностью закрытом облаками небе, было совершенно нереально. Он прошелся по комнате, считая шаги, из угла в угол. Пятнадцать шагов по диагонали. Прикинул примерную площадь. Что ж, гуманитарные нормы соблюдены, но точно ли это что-то гарантирует в таких условиях?

Под вмонтированным в стену экраном на подставке была физическая клавиатура и многофункциональный джойстик. Хотя многие здесь пользовались голосовым вводом и проецируемой на любую поверхность клавиатурой, Теонорис любил именно «физику», поэтому порадовался, что ему не придется стучать пальцами по столу, а тем более разговаривать с электроникой.

Перед внутренним взглядом Теонориса снова встал образ Антари, который, как раз наоборот, вовсю разговаривал с техникой, превращая это в неизменный театр одного актера. И хотя Теонориса порой тянуло попросить прекратить этот шум, он так и не нашел в себе сил сопротивляться этой привычке партнера — уж больно эмоционально яркими выходили эти диалоги, и Теонорис, захваченный живой мимикой Антари и разнообразием его интонаций, в итоге получал наслаждение вместо ожидаемого раздражения.

Теонорис внимательнее пригляделся к алькову с кроватью: внутренний свет, отдельная вентиляция, прикроватный столик… Даже есть ниша для проекции. Впрочем, странной резью в теле вдруг отозвалась мысль: возможно, ему придется впервые за тринадцать последних лет ночевать без Антари… Казалось бы, явно не самая существенная деталь в текущих условиях, и в то же время сколь о многом она говорила! Воспоминание о моменте одного из самых ярких открытий жизни вдруг возникло перед внутренним взглядом Теонориса, и он просто не стал этому сопротивляться…

…Они познакомились на научной конференции: оба занимались одним и тем же направлением генетики и впервые выступали с достаточно серьезными докладами о своих разработках. Хотя большая часть заинтересованных могла присутствовать на конференции онлайн, многие ученые приезжали из других городов планеты, потому что научным сообществом ценилась возможность живого присутствия. В конце концов, средства передвижения позволяли добраться практически до любой точки Дриенны всего за несколько часов, а физическое участие в конференции позволяло ближе познакомиться с коллегами, почувствовать их, увидеть самый широкий спектр проявлений людей со сходными интересами, завязать полезные знакомства и просто получить удовольствие от непосредственного общения.

Теонорис не особенно любил публичные выступления, но и не был скован страхом перед ними, скорее его всегда смущало слишком обширное внимание, при этом интерес к живому контакту и потребность обмениваться знаниями и идеями с более широким кругом коллег побеждали. Антари, наоборот, стремился к публичным выступлениям. Любой его доклад с разбором серьезных задач генетики становился отдельным шоу, в котором находилось место и весьма выразительным жестам, и яркой, живой мимике, и искрометному юмору, приправленному удивительно точными метафорами, превращавшими довольно закрученный научный опус в интереснейший и эмоционально насыщенный перформанс.

Впрочем, разложить на составляющие то, почему взгляд Теонориса оказался прикован к этому человеку еще с первых минут его выступления, он смог позже, а в тот момент очевидным стало одно: Антари очаровал его особенной полнотой собственной индивидуальности, словно в этой личности прекрасным и интересующим представало для Теонориса буквально все. К тому моменту он сам уже выступил — их доклады были поставлены в программу с разницей всего в пару участников, и Антари, определенно запомнив его, с самого начала устремил взгляд прямо на Теонориса, сидевшего как раз близко к кафедре, и практически не отрывался от него все время своего выступления.

Позже Антари описывал свое первое ощущение от Теонориса теми же словами о внезапно открывшейся в другом полноте, в свою очередь подметив грань, которая его очаровала: Теонорис мгновенно погружал слушателей в состояние задумчивого транса, в котором внезапно становились зримыми такие глубины, о которых сам человек мог и не подозревать до поры. Это свойство Теонориса, очень ярко врезавшееся в память при знакомстве, Антари продолжал наблюдать всю жизнь. Как ему это удается? Космос открывается уже в какой-то вводной фразе. Спокойный, медитативный модус речи Теонориса весьма быстро отправлял человека в путешествие по собственным еще не открытым тайникам и побуждал провалиться в бездну рефлексии.

После окончания официальной части они совершенно целенаправленно бросились навстречу друг другу в фойе, и ничего не нужно было специально оговаривать: достаточно было того, что каждому хотелось продолжить обсуждение своей темы именно с этим человеком. Вечер перетек в ночь, которую они почти до утра проговорили в одном из парящих садов рядом с конференц-залом — такие оранжереи, расположенные на высоте от десяти до тридцати этажей над уровнем земли, использовались в качестве прогулочных территорий для горожан и были неизменной частью системы пешеходных зон и развлекательных центров, составлявших «второй уровень» любого города Дриенны.

Все оставшиеся три дня, что шла конференция, они так и проводили каждый день вместе, расставаясь глубоко за полночь с ощущением, что посчастливилось узнать кого-то очень близкого, созвучного до какой-то почти немыслимой отметки, и оба проживали такое особенное восхищение и увлеченность личностью другого, что вообще перестали понимать, зачем расстаются.

Конечно, сразу же всплыл факт жизни в одном и том же городе, где и проходила конференция, и это только подогрело взаимный интерес и совместные планы. После окончания конференции поначалу они виделись как минимум пару раз в неделю. Оставаясь друг для друга интересными собеседниками, коллегами, людьми со сходными увлечениями, картиной мира, питавшимися вдохновением из общих тем, они начали все больше интересоваться любыми нуждами, особенностями и проблемами другого, и вот уже обычной стала и бытовая забота друг о друге, и совместные планы на отпуск, и рука на пульсе относительно вопросов здоровья.

Они развернули в квартире Теонориса второе рабочее место для Антари — нередко оба во время работы могли обсудить какие-то зарождающиеся гипотезы или уже вызревавшие решения, тем самым вдохновляя друг друга, так было и продуктивнее, и теплее. Особенно удивлялся этому Теонорис: не склонный к широкой общительности и чаще предпочитавший уединение, как минимум физическое, он обнаружил в себе сильную потребность находиться с Антари в одном помещении, испытывая от его присутствия, даже если они не говорили во время работы часами, какое-то наслаждение и радость, с которой он не мог сравнить никакие свои чувства за всю известную ему жизнь.

Так прошло более полугода, прежде чем однажды Теонорис уловил ранее не заметный ему оттенок во взгляде Антари, который вдруг навел его на мысли…

— Странно, что мы никогда об этом не говорили, — начал Теонорис, — но все же: а кого ты предпочитаешь в сексе?

Впрочем, запоем общаться с человеком многие месяцы и ничего не знать о его сексуальных предпочтениях было, пожалуй, если не совершенно нормально, то как минимум возможно среди дриеннов. Эта сторона была маркирована как сугубо личное дело и вынесена во многом за скобки обычной жизни. Дело было вовсе не в каких-либо запретах, наоборот, сексуальная жизнь большинства дриеннов была весьма разнообразной, и никакие ее формы, при условии совершеннолетия и согласия сторон, не порицались и даже не обсуждались в широком общественном поле.

Города Дриенны в изобилии предоставляли своим гражданам различные развлекательные заведения этой направленности, где каждый мог найти себе интересующего партнера на вечер или более, но чаще всего эти связи не становились основанием для развития отношений. Пожалуй, для дриеннов это звучало бы так же странно, как для землян — идея строить отношения с человеком только потому, что он неплохо сыграл партию в теннис.

Секс, по сути, приравнен был к спортивным приключениям с элементами творчества и эмоциональных переживаний, а действительно близкие отношения на Дриенне предпочитали строить на основании того, что в земной культуре принято называть дружбой. Если предпочтения двух друзей совпадали, секс, конечно, мог быть приятным дополнением к этой дружбе, но при этом дриеннам не приходило в голову ограничить своего близкого человека сексуальной верностью, они даже не знали, какой вообще в этом смысл.

Само по себе сексуальное влечение к человеку здесь считалось весьма непрочным основанием для чего-то большего, мимолетным, быстротечным порывом, и было бы странно делать из него серьезные выводы о возможных отношениях, чувствах и будущем. Совсем иное дело, если секс, ставший поводом для знакомства, приводил к открытию в другом именно человеческой его реальности, вызывавшей интерес, созвучие, желание продолжать общение уже на уровне двух личностей. Но никогда основу отношений не могла составлять сексуальная привлекательность. «Влюбиться можно только в содержание человека» — такое представление формировалось у большинства дриеннов еще с первых знакомств с любыми гранями своих личных потребностей.

Сексуальность среди дриеннов считалась в большей степени творческой составляющей человека, хоть и завязанной на телесные побуждения, продиктованные животной основой существования тела. Культура Дриенны давно ушла от какой-либо биологизации, и, конечно же, фактором, определяющим любое поведение человека, прежде всего считалось сознание.

Как следствие, сексуальность воспринималась как явление куда более сложное, чем органическая предопределенность, и даже само наличие половых побуждений, их интенсивность считались делом не столько тела, сколько все же многослойных процессов психики. И потому никакие формы контактов между взрослыми и согласными людьми критике не подвергались, а уважение к личным границам человека и вовсе исключало какое-либо широкое обсуждение его частной жизни.

Чаще всего на заре своего взросления большинство дриеннов пробовали разные формы сексуальных контактов. Со временем у каждого складывалась колея предпочтений, какие-то ее параметры могли меняться, но делать это предметом общественного рассмотрения никому не приходило в голову. В дружеских беседах, конечно, никакого стеснения дриенны не испытывали, если хотели целенаправленно обсудить собственную сексуальную жизнь, но при этом как-либо демонстрировать сексуальность на публике считалось дурным тоном.

И конечно, сексуальность не являлась здесь каким-то общим знаменателем, чем-то, что должно интересовать всех и каждого, причем постоянно, а тем более не была средством рекламы или способом формирования социальных контактов. Центром социального внимания к человеку становилась прежде всего его профессиональная идентичность.

К тому же общество дриеннов, у которого была весьма древняя история, давно пришло к максиме «Рожать должны только здоровые, воспитывать — только призванные», а потому сексуальность никак не была связана с деторождением и тем более попадала в разряд творческих приключений человека.

То, что Антари и Теонорис были увлечены друг другом на уровне личности, сомнений не оставляло, но, как позже оба сформулировали для себя, они были настолько глубоко захвачены этим свалившимся на них человеческим счастьем и редкой созвучностью, что всего казалось достаточно и без сексуальной составляющей. Вряд ли этот «спортивный интерес» оказал бы существенное влияние на их и без того наполненные человеческие отношения.

…Антари даже не стал отвечать на вопрос словами, все вдруг стало ясно буквально с одного взгляда, хотя среди дриеннов было принято открыто обсуждать любые темы прикосновений и телесных контактов. Преодолев дистанцию в пару шагов и ощутив мгновенно захватившую с головой волну первого прикосновения, Антари потащил Теонориса в сторону спальни, и по пути они оба едва не грохнулись, налетев на стену в порыве объятий.

— И почему мы… — попытался было что-то сказать Теонорис.

— Ни слова больше! — ответил Антари. — Сейчас я хочу говорить только телом!

Им внезапно открылась удивительная реальность, которой никогда не был для них сам по себе секс: те сильнейшие чувства, которые они испытывали друг к другу на уровне личностей, вдруг нашли себе еще одно русло для проявления — нежное, трепетное, могущее передать их восхищение, выразить привязанность, восторг и желание отдавать, которое так ярко захватывало их сейчас, словно и без того наполненная чаша приняла в себя последнюю каплю и пролилась бурным потоком через край. И конечно, в тот момент они поняли и сказали друг другу все, что хотели, без слов.

Но дальше ситуация повернулась еще более необычным для мира Дриенны образом. Теонорис и Антари, обретя дар речи, конечно, говорили о том, почему они поначалу даже не задумались о возможности совпадения в сексуальных предпочтениях и насколько иначе стали чувствовать то, чем в принципе бывал секс для них обоих раньше. А потом перешли, как, впрочем, бывало нередко, к устройству сознания, человеческим феноменам и к тому, что такое вообще любовь и правда ли с ними случилось именно это. Впрочем, другого слова у них все равно не было, хотя в этом мире оно вовсе не было распространенным рекламным ярлыком и без действительно особенных чувств не произносилось.

В какой-то момент Антари внезапно сказал:

— Я, кажется, сейчас отключусь, надо попытаться встать…

Для любого жителя Дриенны сон всегда был делом исключительно интимным: совместное пребывание в одной комнате допускалось только для совсем маленьких детей и их воспитателей, а с возрастом формировалась одинаковая для всех взрослых норма: сон — мероприятие для одного.

Считалось, что во сне человек предельно уязвим и особенно чувствителен к любым колебаниям психики и тела другого, а отсутствие в этот момент активно работающего сознания и как таковой осознанности не позволяло так или иначе фильтровать входящую информацию, которая не всегда могла быть полезной. Сон в одной кровати в целом считался неудобным и даже в каком-то смысле травмоопасным с точки зрения психики и бессознательных механизмов, да и отдельная спальня считалась для любого дриенна необсуждаемой жизненной необходимостью наравне с отдельным санузлом. По всей логике отношений, даже очень близких, Антари должен был встать и как минимум уйти в другую спальню, а так как изначально квартира Теонориса, хоть и довольно просторная, имела только одну спальню — то к себе домой.

Теонорис вдруг почувствовал совершенно немыслимое желание и, не успев остановиться, к собственному удивлению произнес:

— Останься. Ты ведь тоже этого хочешь? — это прозвучало скорее утвердительно, чем вопросительно.

— Что, прямо здесь? — улыбнулся Антари, но было ясно, что он прекрасно понимает. — Кажется, у нас протекла крыша, потому что мы делаем явно странные вещи, но…

— А кто нам запретит? — засмеялся в ответ Теонорис.

— Никто, — Антари сжал его в объятиях и через минуту заснул.

Еще какое-то время Теонорис лежал, боясь дышать. Во взрослом возрасте он никогда не пытался заснуть с кем-то в одной постели и сейчас даже не понимал, как ему лучше поступить — тихонько выбраться из объятий Антари, чтобы не мешать его сну, или… По его лицу расползалась блаженная улыбка, а в голове оставалось только одно осознание, огромное, будто безбрежный космос: с ним случилось что-то столь же непостижимое в своей глубине, сколь и прекрасное, и главное — будто он вдруг прошел за какую-то черту, за которую он никогда не мог зайти, и даже не думал.

Впрочем, через несколько минут он сам уже спал. Проснувшись, они оба обнаружили себя практически в тех же позах, в которых и заснули. И чудо не исчезло и не растворилось в воздухе, а ощущение близости и радости по-прежнему явно не вмещалось ни в какие ранее известные берега личных отношений.

Уже в течение следующего дня они окончательно осознали, что больше не видят никакого смысла в отдельном существовании. Антари перевез большую часть вещей к Теонорису в тот же вечер — квартира последнего была просторнее и более приспособлена для совместного житья, тем более что рабочее место для Антари там и так было давно организовано. Спальня тоже осталась одна, и им так и не захотелось ничего в этом менять — ни спустя пару месяцев, ни спустя более десятка лет…

Теонорис будто очнулся от блаженного забытья. Сейчас он умышленно позволил себе эти воспоминания как передышку, чтобы отсрочить дальнейшее обдумывание ситуации: мысли об Антари всегда наполняли его счастьем, вне зависимости от любых текущих жизненных трудностей, словно это была некая кнопка, которая безотказно срабатывала вот уже тринадцать лет всегда и в любых условиях, каким-то волшебным образом наполняя силами и смыслом в любом сложном положении. И Теонорис твердо знал, что это у них взаимно.

Он вернулся к компьютеру и потыкал в меню: доступ к библиотекам, развлекательной и научной, основные программы для работы, конечно же, никакой внешней связи, поверх всего — окно чата связи с администрацией… Понятно. Вряд ли ему понадобится все это, кроме чата, разве что анимация на стену — она помогает думать. Теонорис покопался в анимационных программах и выбрал самую приглянувшуюся: она напоминала калейдоскоп — сложная, многоуровневая мандала медленно меняла свои очертания, сохраняя общую симметрию рисунка, раскрывая при этом новые грани цветов, деталей и узоров.

Внезапно окно чата пискнуло, прислав входящее сообщение, и комнату наполнил монотонный голос искусственного интеллекта программы: «Здесь вы можете оставить любое пожелание по бытовым вопросам и связаться с администрацией, а также сделать заказ еды…»

— А ты заткнуться можешь? — тоскливо спросил Теонорис, не желая слышать вообще никаких посторонних звуков. Общаться голосом с техникой в его присутствии позволялось только Антари.

— Частично, — ответила программа, — могу перевести все уведомления в беззвучный режим и световую индикацию, кроме чата администрации — таковы мои настройки. Прошу прощения за причиненные неудобства, вы можете заявить администрации о своих пожеланиях, возможно, они изменят мои преференции.

— Ладно, заткнись по максимуму, хоть так.

Теонорис выбрал из списка привычную еду — надо поесть и покончить с этим. Есть совершенно не хотелось, но нужно было себя заставить: тело, в конце концов, не виновато в том, что его хозяина угораздило оказаться в такой ситуации.

Через пять минут ему доставили заказ: из-за двери в комнату въехала каталка-робот — на таких обычно переправляли какие-либо лабораторные материалы, если их нужно было доставить в другую часть здания коллегам, а теперь сверху на ней стоял поднос с едой. Дверь тут же закрылась, а в чате появилось сообщение: «После приема пищи вы можете оставить робота у двери, его тут же заберут».

Теонорис принялся за еду, монотонно перемалывая ее без всякого интереса. Он практически не чувствовал ни вкуса, ни запаха, и хотя в прежние времена кое-что из этого набора даже доставляло ему какое-то удовольствие, сейчас ему хотелось лишь заправить тело на ближайшее время и забыть об этом. Доев и отправив робота к двери, откуда его тут же убрали, Теонорис уселся в кресло и, уставившись на стену, куда он спроецировал анимацию, принялся обдумывать ситуацию и возможные ближайшие перспективы.

Сначала он пытался понять, откуда же произошла утечка, но никак не мог себе представить ни мотивы соратников, ни тем более некий поворотный момент. Их всего пятеро, они давно общаются, в последнее время никаких материалов они друг другу не передавали, и тем более не возникало никаких споров. Пожалуй, Теонорис даже был уверен: ни у кого из соучастников тайного расследования не было ни единой причины сдать их с Антари Завлабу. К тому же для любого из оставшихся на свободе такой ход тоже был бы небезопасен.

Сами они тоже вряд ли могли крупно проколоться, потому что довольно давно уже не посещали свой тайник, который сделали в скалах по ходу одного из труднодоступных горных маршрутов, чтобы хранить там физический носитель с данными. Новых сведений за это время не поступило, они лишь обсуждали всей группой дальнейшие планы: четверо из пятерки готовы были завершить рабочие контракты так, чтобы, не привлекая к себе внимания, вернуться на Дриенну и уже оттуда инициировать официальное расследование, а также слить часть материалов в публичный доступ, чтобы как минимум попытаться застраховаться от преследований.

Корабль должен был прилететь через четыре месяца, завершить рабочий контракт можно было за три месяца до окончания срока, и они планировали решать этот вопрос уже в самое ближайшее время. Теперь же ясно, что, скорее всего, никто никуда не полетит. Кто ж их теперь отпустит, если Завлаб узнал достаточно? А следующий шанс улететь из Колонии представится только через пять лет — корабли с Дриенны чаще не летают. За этот срок всякое может произойти… Если их всех тут вообще не похоронят.

Конечно, все впятером не раз обсуждали, как далеко способен пойти Завлаб в части охраны теневой части эксперимента и на что он готов решиться в случае угрозы разглашения, но почему-то в крайние варианты верилось с трудом. Один из ведущих ученых-генетиков Дриенны, хорошо известный в научных кругах, автор уже не одной серьезной разработки, в том числе в области создания человека, активный участник и куратор эксперимента по дальнейшему развитию культуры мураев, прекрасно знакомый с этическим кодексом Дриенны и конвенцией по определению гуманоидного существа, Завлаб, казалось, знал о гуманности практически все. Но знать о ней и быть ее носителем — определенно не одно и то же, вопрос лишь в масштабе амбиций Завлаба и мере его способности к отнюдь не гуманным поступкам.

«Очередной неизбежный эксперимент, — подумал Теонорис, — вот только эта его часть может и жизни стоить, как знать… Впрочем, у любого эксперимента рано или поздно все равно появляются результаты, пусть и промежуточные. Что ж… Не тяни уже, Завлаб, чего нам тут зря высиживать?»

И словно в ответ на эти мысли на экране появилось сообщение от Завлаба:

«Вечер добрый, Теонорис! Думаю, пора поговорить. Готов?»

«С нетерпением!» — быстро ответил Теонорис, и Завлаб тут же возник перед ним на экране.

…С тех пор как он возглавил научный институт Колонии, центром которой была самая крупная и серьезная лаборатория генетических исследований дриеннов, и, по сути, стал в ней единственной легитимной властью, его все так и звали сообразно должности — Завлаб. Сам он давно привык к этому второму имени и даже поощрял это.

Пожалуй, его физиономия была самой круглой из всех, что Теонорис вообще видел среди сородичей. Внешне дриенны в целом были похожи на землян, но с нюансами. У них была молочно-белая кожа, которая напомнила бы выходцев из северных широт и особенно ассоциировалась бы с Ирландией в силу склонности дриеннов к веснушкам, которые появлялись в основном на лице при попадании на открытое солнце.

Некоторым дриеннам это казалось недоразумением, портящим ровную и гладкую, «чистую» кожу, и они избегали прямых солнечных лучей, а также пользовались защитными кремами. Другие, наоборот, считали это милой особенностью и даже специально загорали на открытых участках парящих садов и в аквапарках, не говоря уж о том, что не пользовались защитой, выезжая на природу.

Средний рост их колебался между примерно метром сорока пятью и метром шестьюдесятью. С развитием своей цивилизации дриенны в целом стали более похожими друг на друга, чем в весьма далекий, древний период существования национальных общин и государств. Дриенна давно стала планетарным государством, а продолжавшаяся тысячелетиями генная селекция привела всех ее жителей к одному знаменателю, впрочем, их расовые различия и до того не были столь разительными, как на Земле. Но в рамках общего для всех дриеннов типа внешности все же хватало места для индивидуальных особенностей каждого.

Они показались бы землянам более худощавыми: дриенны давно относились к питанию как к исключительно оздоровительной потребности, еда никогда не становилась ни обязательным спутником общения, ни одним из ключевых удовольствий, поэтому разумно рассчитанный рацион не позволял большинству из них заиметь хоть сколько-то лишнего веса.

Форма головы у них была более вытянутой, чем у землян, как и ушные раковины — они хоть и не заканчивались совсем уж острыми кончиками, но все же отчетливо сужались кверху и неизбежно напомнили бы уши эльфов земным любителям фэнтези. Дриенны были полностью лишены волос и на теле, и на голове, хотя у них были ресницы светлого, золотистого или рыжеватого оттенка, а надбровные дуги обрамлял пушок, который был более темным, чем на коже в целом, — нередко дриенны делали на этом месте нечто вроде перманентного макияжа, подчеркивая таким образом брови.

Глаза у большинства дриеннов были светлыми, впрочем, хватало разнообразных вариантов: от холодных, серых или голубых до довольно теплых светло-коричневых, рыжеватых, встречались и различные сочетания близких оттенков, например, можно было увидеть серые глаза с вкраплениями зеленоватых брызг или густо-медового цвета с ярко-желтыми пятнышками на радужке.

Теонорис был мало склонен к появлению веснушек, несмотря на регулярные выезды на природу, глаза у него были довольно редкого цвета — достаточно темного, медового оттенка. Антари, наоборот, был обладателем густой россыпи веснушек и светлых глаз яркого серо-голубого цвета. Завлаб обладал довольно широким, по меркам дриеннов, лицом и производил впечатление несколько более плотного человека, нежели большинство. И сейчас он смотрел на Теонориса своими густо-зелеными глазами, уставившись в экран с исключительным вниманием.

— Не будем тянуть и перейдем сразу к существу вопроса, — сказал Завлаб. — Ты уже понял, что вы прокололись, и нам нужно обсудить, что мы все будем с этим делать…

— Где Антари? — первым делом спросил Теонорис. Не было никакого смысла скрывать, что судьба Антари его интересует прежде всего, да и для Завлаба их партнерство и отношение друг к другу не новость, еще на стадии заключения контракта для работы в Колонии оба ставили условие: или летят они вместе, или никто. Расстаться минимум на пять лет даже ради весьма увлекательной работы они бы не решились.

— В том же положении, что и ты, только дальше по коридору, — усмехнулся Завлаб.

— С ним все в порядке?

— О да, исключая тот факт, что своему конвою он наговорил аж на три административных статьи и на штраф примерно в четверть годовой зарплаты! — засмеялся Завлаб. — Впрочем, если мы придем к соглашению, то об этом забудут, я уж постараюсь, — подмигнул он.

Публичные оскорбления могли стоить на Дриенне действительно дорого. Самыми распространенными можно было считать уподобление человека животному и любое смешивание с нечистотами. Правда, прямо высказанные сомнения в наличии у человека разума могли встать еще дороже.

Возникали подобные ситуации в обществе не особенно часто, но если уж случалось — судились по этому поводу дриенны довольно упорно, и если для решения вопроса со знакомыми еще имелись варианты полюбовного соглашения, то в случае публичной перепалки с незнакомцем оскорбленная сторона даже не рассматривала подобные варианты: обидчик должен быть наказан солидным штрафом. Это было скорее делом принципа, чем денежной компенсации, которая, впрочем, неизменно присуждалась пострадавшей стороне.

С учетом того, что камер наблюдения с записью звука в любом общественном месте Дриенны хватало, шансы на фиксацию нарушения были достаточно высоки. Труднее бывало, если инцидент происходил в зонах приватности, имевшихся в любом общественном месте в столь же обязательном порядке, как и наблюдаемая основная зона помещения. Однако Антари в тот момент шел по общему коридору.

Многим землянам эти ругательства показались бы весьма невинными — дриенны не сохранили в своей культуре никакой обсценной лексики, связанной с половыми органами и сексуальными отношениями, хотя культурологи утверждали, что на заре цивилизации в их обществе подобное имело место. А уж лексика насилия в принципе не была присуща дриеннам, и на данном этапе любые слова о возможном применении силы по отношению к другому человеку квалифицировались как угроза жизни и были предметом уже уголовного законодательства.

Впрочем, Теонорису в этот момент стало предательски смешно: он прекрасно знал, как витиевато и с каким особым огоньком умеет ругаться Антари, подкрепляя свои слова выразительными жестами и непередаваемой мимикой, и подумал, что конвой скорее получил удовольствие от этого театра, чем на самом деле оскорбился. Постаравшись сохранить бесстрастное лицо, Теонорис сказал:

— Ладно, что дальше?

— Дальше все будет зависеть от ваших решений, и я очень надеюсь, что они будут разумными, а именно: мы будем сотрудничать. И прежде всего, конечно, вы отдадите мне физический носитель со всеми собранными данными и гарантируете, что никакой огласки вы отныне не планируете.

— А ты поверишь нам на слово?

— Нет, конечно, — усмехнулся Завлаб. — Точнее, я бы, пожалуй, мог рискнуть положиться на ваше слово, но отпустить вас на Дриенну я, конечно, не решился бы все равно. Поэтому мое предложение: вы продолжаете работать, причем уже в теневой части эксперимента, на благо общего дела, так сказать… И никаких больше попыток разглашения. А гарантией мне станет новый контракт, ваше физическое присутствие в Колонии и плодотворный труд. Тем более что в этом смысле вы оба мне точно куда полезнее, чем в роли трупов или подопытных крыс.

— А можно с этого места подробнее — про крыс и трупы?

— Подумай сам: что, если вы упретесь? Тогда остается только сделать так, чтобы вы закрыли рот навсегда. Разве не логично?

Завлаб через экран уставился на Теонориса так, словно хотел проникнуть куда-то глубже того, что можно было бы прочесть в глазах собеседника, будто пытался пробурить его до самого мозжечка. Впрочем, на лице Теонориса не дрогнул ни один мускул.

— Логично, конечно. Вот только я никак не могу себе представить…

— Конечно, один из ведущих генетиков Дриенны, нынешний руководитель самого амбициозного проекта по созданию человека, и кому, как ни мне, знать каждую запятую этического кодекса и конвенции, и так далее и тому подобное, и разве можно было бы вообразить, что… Впрочем, посмотрим на другую, не менее серьезную сторону вопроса. Теонорис, ты ведь прекрасно знаешь, что такое дело всей жизни. Давай представим себе картину: кто-то, вообразивший себя судьей, по собственному произволу решил бы одним жестом уничтожить то, чему ты посвятил более полувека, даже толком не разобравшись в целях, не оценив и не осмыслив возможные результаты, попытался бы просто стереть все твои усилия исключительно на основе собственных представлений о добре и зле. Как бы ты сам поступил в подобном случае?

— Я все же сомневаюсь, что…

— Вот про себя самого — сомневайся сколько угодно. А про меня не надо: я способен на все, если на другой чаше весов — продолжение моего дела. Любой, кто попытается встать мне поперек дороги, проследует весьма печальным курсом, и самой большой проблемой этого человека окажется неспособность оценить перспективы. Погорячился в порыве стремления к гуманности? Тогда станешь мусором на обочине цивилизации. Ты и сам знаешь, что те же мураи не появились бы на свет без некоторых… издержек. Таких грандиозных прорывов в науке без жертв не бывает. И кто-то ведь неизбежно пачкает руки, но потом становится понятно, что без этих рук, поначалу кому-то показавшихся не очень чистыми, в итоге не вышло бы и близко подойти к цели. И что б вы, святоши, без нас делали?

— Так что… с крысами и трупами?

— Ну, в случае бессмысленного упорства смогу пообещать тот или иной вариант. С трупами вообще все довольно просто. Вы часто ходите в горы, проложили даже несколько своих маршрутов, опытные альпинисты, кто же в Колонии этого не знает? А дальше — мало ли что в горах может случиться, несмотря на хорошую подготовку. Дело такое… непредсказуемое.

Теонорис трезво прикинул шансы: действительно, в этих условиях не так уж и сложно. Накачать снотворным, доставить в горы и отправить в финальное путешествие со скалы, потом еще выждать пару дней, оставив трупы «на разбор» дикой природе, прежде чем бить тревогу, — никто не хватится сразу, многие все равно порой работают по нескольку дней кряду из дома. А потом никакая экспертиза не восстановит настолько точно картину смерти. Да и заключение, скорее всего, будет написано под диктовку Завлаба.

— Ну, с трупами примерно ясно, а что там с крысами?

— Сам подумай: некоторые интервенции было бы очень интересно и результативно протестировать на человеческих особях с уже сложившимся геномом. А у нас же после известного инцидента и пересмотра этических положений генетических экспериментов даже добровольное участие людей в подобном тестировании давно запрещено. Помнишь архивные истории о весьма смелых ученых, ставивших эти эксперименты на себе? Ведь если бы даже они нашли согласных добровольцев, все равно в итоге отправились бы в отдаленную колонию на безжизненную планету работать на рудниках вследствие неотвратимого судебного постановления.

Завлаб наконец увидел на совершенно бесстрастном до того лице Теонориса нечто вроде выражения. «Проняло наконец! — подумал он. — Надеюсь, дальше дело пойдет поживее…»

— А организовать это, — продолжил Завлаб, — дело нехитрое. В горах можно и без вести пропасть. Не во всякой расщелине можно найти человека, если «удачно» упасть, все же мы сюда далеко не все технические мощности смогли с Дриенны доставить, сам знаешь.

Теонорис наконец представил себе эту перспективу в красках. Жизнь взаперти, фактически вне каких-либо привычных реалий, и главное — без хоть какого-то самоопределения, а владеть тобой будет произвол одного человека, у которого ты окажешься буквально в собственности, ведь для всего общества и закона Дриенны ты будешь числиться мертвым. Не говоря уж о том, что будет твориться вследствие этих интервенций с твоим организмом, и прежде всего с психикой: то, что Завлаб захотел бы протестировать, связано именно с развитием сознания — это и является основной канвой как официальной, так и теневой части эксперимента. К тому же Теонорис еще меньше, нежели себя самого, мог бы представить в этой ситуации Антари — он был уверен, что его близкий сразу начал бы искать выход из жизни, если бы оценил шансы выйти на свободу из любой другой двери как нулевые.

Однако Теонориса не покидало ощущение абсурда: чтобы поверить в происходящее всерьез, казалось, нужно было бы прямо сейчас на самом деле сойти с ума. Он словно попал в дурную постановку, которая обязательно вот-вот закончится каким-нибудь признанием Завлаба, вроде такого: «Тут феноменологи новый тест по определенному срезу реакций сознания разработали, но что-то он не выглядит достаточно реалистично, извини…»

Феноменологами здесь называли специалистов по феноменам сознания, и, пожалуй, в реалиях культуры Земли описать эту отрасль можно было бы как совокупность наук, изучающих работу человеческой психики с разных сторон: антропологии, психологии, физиологии высшей нервной деятельности, добавлялись к этому также различные знания в области использования дополненной реальности и технических интервенций в работу сознания, то есть наука об использовании нейроинтерфейсов, включая и разработку программ для них под конкретные показатели психики человека и его задачи. Впрочем, и от феноменологов вряд ли можно было бы ожидать настолько жестких подходов к человеку, если говорить о подлинной реальности мира, в котором вырос Теонорис. Градус абсурда, казалось, пробил все возможные шкалы навылет.

Впрочем, все ли он действительно знал об этом мире? Он силился поверить в правдивость происходящего и хоть сколько-то приложить к себе озвученные перспективы, мозг его скрипел и сопротивлялся, будто найденная на задворках истории напрочь проржавевшая древняя техника, однако Завлаб не менял своего вполне серьезного выражения лица и не выглядел человеком, внезапно накрытым острым приступом психоза.

Теонорис мысленно попытался сдаться: «Допустим, все это правда…» Ну хоть что-то же должно было быть отправной точкой? Впрочем, он все еще заперт под арестом, и этот вполне осязаемый факт давал некоторую почву, хоть и неприглядную. И тут Теонорис решил все же озвучить один факт, с которыми определенно стоило обращаться крайне осторожно. Но, в конце концов, разве не на предполагаемый «самый крайний случай» они и создали эту страховку?

— Ну, допустим, ты готов пойти действительно далеко… Но что, если мы подстраховались? И если хоть кто-то из нас не выйдет на связь через трое суток, то доверенное лицо сольет все материалы на Дриенну и как минимум часть их предаст огласке?

— Конечно, я предполагал, что у вас есть сообщники, — улыбнулся Завлаб. — Однако и тут ты ничего не выиграешь, Теонорис, даже если вам удастся чужими руками инициировать расследование с Дриенны, хотя ты знаешь наши суды и следственное производство: пока они будут верифицировать предоставленные материалы с точки зрения подлинности… Но допустим, что у них что-то там подгорит и они даже успеют прилететь ближайшим кораблем через четыре месяца. Ты думаешь, они хоть что-то найдут? Ничего. То есть совсем ничего, даже следов не останется. И кто тогда что докажет, и главное — как?

Теонорис силился представить себе весь расклад: вход в теневую часть здания можно как-то замаскировать? А как же сканеры? Но, может, есть какой-то хитрый файрвол? А может, у Завлаба есть… второе здание? Когда-то они с Антари думали о таком. Но для его постройки нужно было бы организовать серьезную технику, причем обосновать ее доставку с Дриенны, а ни о чем подобном они не слышали. Впрочем, скорее всего это было сделано еще до прихода Завлаба на эту должность. Если официальная часть эксперимента длится уже четвертый десяток тысяч лет, проекты наследуются поколениями ученых, то кто знает, в какое время тут могло быть еще что-то построено и кем? И если теневая часть тоже существует не одну тысячу лет, какое наследство досталось на деле Завлабу и от кого?

У Теонориса отчетливо уходила почва из-под ног. Этого поворота он явно не предполагал — Завлаб отмахнулся от перспективы расследования с такой легкостью, что было полное ощущение: козырей больше нет, а Завлаб совершенно неуязвим. Или он блефует? Насколько реально перевезти и подопытных, и все лабораторные мощности? Но если предположить, что альтернативное здание давно функционирует не хуже, чем основное, то с чего бы это было так уж сложно?

— В общем, Теонорис, у вас не так много вариантов. Еще раз повторю: самый лучший — сотрудничество. Напугать меня сливом информации не так просто. Конечно, мне не очень понравится вариант с оглаской и попытками расследования, однако траектории моей это не изменит и на работу эксперимента не повлияет. Ну, будет некоторая головная боль… Ну что ж, это издержки моего выбора, который в целом уже давно сделан. Однако вам с Антари придется делать куда более серьезный — решать, стоит ли ваша попытка пойти против эксперимента жизни или как минимум свободы и здоровья. И я уверен, что нет. Вы оба серьезные ученые, признаюсь, я наблюдал за вами еще со времени ваших первых публикаций. И вы оба неплохо продвинулись за это время, так что я бы предпочел и дальше видеть вас в роли коллег. Подумай об этом.

— Ты ведь знаешь, Завлаб, я не стану принимать решений без Антари.

— О да, вряд ли у меня получится обойти ваш загадочный феномен парности, — усмехнулся Завлаб. — Меня все еще интересует, почему два весьма свободолюбивых человека добровольно решили настолько всерьез поставить свою жизнь в зависимость от мнений и выборов другого… На это ведь должна быть весьма веская причина, не так ли? — впрочем, вопрос был явно риторическим, и Завлаб продолжил:

— Я дам вам поговорить. Но не сразу. Так что сейчас у каждого из вас своя задача — прежде всего подумать о себе, своем мнении и решении. А завтра мы встретимся снова и, надеюсь, продвинемся. Что ж, спокойной ночи и продуктивного мозгового штурма!

— С трудом представляю себе удачное совмещение этих двух процессов, — усмехнулся Теонорис, — но я понял твою идею. Что ж, значит, до завтра!

Завлаб отключился, экран перед Теонорисом быстро погас, снова воспроизведя выбранную им анимационную заставку. Теонорису даже не хотелось шевелиться, он так и застыл в кресле практически в той же позе, лишь снова спроецировав картинку на стену и уставившись в нее словно в спасительное окно, за которое как-то держался его разум. Впрочем, единственная мысль, которая внятно оформилась в его голове в этот момент, выглядела так: «В какое же редкостное дерьмо я вляпался!..»

Однако следующей за ней пришла действительно здравая идея: сейчас ему стоило бы поспать, а не устраивать мозговой штурм. Прикинув время и оценив свое состояние, Теонорис решительно двинулся в сторону спального алькова и, устроившись, решил заняться практикой целенаправленного расслабления: на то, что сон придет сам по себе, он не рассчитывал.

Еще в ранней молодости Теонорис познакомился с бессонницей, и именно это привело его к достаточно глубокому изучению приемов саморегуляции и владения сознанием. Он привычно создал внутри себя рамку практики и повел внимание по группам мышц и отделам тела, стараясь прочувствовать каждый участок и наполнить его расслабляющим импульсом, сужая при этом поле осознания до минимального участка и предельно глубокой концентрации.

И тут внезапно перед его внутренним взглядом возникла картина: место было до неприличия похоже на здание института, в котором он сейчас находился, но он стоял в каком-то узком коридоре перед стеклянной дверью в комнату. Стекло было с односторонним обзором: Теонорис видел того, кто находился в комнате, но тот не мог видеть находящихся за дверью.

Внутри было существо определенно человеческого формата, но первое ощущение, которое возникло у Теонориса, — этот человек не в себе. Он (или она — это сложно было разобрать из-за одежды, напоминавшей бесформенный балахон, какие, бывало, использовались в медицинских учреждениях) странно блуждал по комнате без внятной траектории и цели, а потом внезапно, разбежавшись, с силой ударился о стекло, за которым стоял Теонорис. До него донесся приглушенный звукоизоляцией крик, точнее даже какой-то утробный вой.

Существо метнулось в другую часть комнаты, куда-то в угол, потом снова к стеклянной двери, и Теонорис увидел кровоточащий порез на предплечье и локте, синяк на скуле, совершенно безумные глаза, полные отчаяния. А потом, когда существо снова повернулось спиной, на участке, открытом сползшей с плеча рубашкой, Теонорис рассмотрел нечто вроде обрубка, который казался продолжением лопатки, — что-то явно было отрезано. Культя, заканчивающаяся синеватым рубцом, подергивалась в каком-то своем ритме, не связанном с остальными движениями существа, по крайней мере явно.

Теонорис не разобрался, что это было за существо, хотя его человеческие очертания были очевидны, но одно сразу впечаталось ему в память и надавило на все чувства с изрядной силой: градус отчаяния и ужаса, которые он успел поймать внутри этой сцены, какую-то жуткую глубину беспросветных страданий, исходивших от существа. Теонорис рефлекторно отшатнулся от двери и едва не ударился головой о перегородку спального алькова, попытавшись откинуться назад в реальности собственного физического тела.

Кошмары редко снились Теонорису, он практически не помнил такого, к тому же здесь он точно был не во сне. Теонорис попытался отдышаться и успокоить взлетевшее было сердцебиение. Ничего подобного он в реальности определенно не видел. «Это последствия стресса, мало ли что привидится…» — подумал он, но при этом твердо понимал: мозг оперирует только загруженной информацией, и даже если предположить причудливую и весьма хитрую мозаику из известных частей, это не особо поможет, потому что таких элементов в его голове быть не могло. Списать все на фантазию как-то не выходило.

Теонорис знал о том, что в человеке, как минимум теоретически, может существовать высшая память. Тема души и отдельной жизни сознания на тонком уровне, в том числе и после смерти тела, не была какой-то особенной тайной в культуре Дриенны — она давно уже стала предметом вполне серьезных дискуссий. Некоторые достижения науки явно указывали на возможность осознанной тонкой жизни, однако этот вопрос в обществе дриеннов не считался окончательно решенным. Теонорис изучал эту тему в основном на уровне информации и концепций, никакими собственными практиками, могущими продвинуть его к непосредственному опыту тонкого мира, он не занимался, но скорее потому, что не считал себя готовым и предполагал, что если таковое время и наступит, то позже.

«Это — не моя память! — как ни странно, такое объяснение сейчас казалось менее абсурдным, чем допустить подобный полет собственной фантазии. — Привычная матрица прямо по швам затрещала, добро пожаловать в персональную эпоху разрыва шаблонов!» — Теонорис попытался вернуть себе внутреннюю опору и твердое ощущение себя с помощью самоиронии, но никак не мог отделаться от одного продолжавшего преследовать его ощущения: хоть он и готов был, пожалуй, признать, что это воспоминание действительно не имело прямого отношения к жизни его личности, оно было отчетливо тошнотворным, и желудок Теонориса вполне ясно подтверждал реалистичность пережитого.

Теонорис снова сосредоточился на дыхании и постарался его выровнять. «Все же вечер абсурда на сегодня предлагаю закончить, всем участникам спасибо, но я сыт аж до тошноты!» Со второй попытки ему наконец удалось заснуть.

Чтобы скачать книгу целиком, нажмите кнопку «В корзину»

БесплатноВ корзину